На поверхность пильного диска по дереву техникой высокой печати наносятся изображения ласточек, замкнутых в бесконечном полёте. Их траектория образует круг, в котором движение лишено выхода и превращается в устойчивый знак повторения. Печать на утилитарном инструменте рассматривается как нечто инородное, мешающее прямому назначению.
Диск обретает значение острых границ отдельной жизни, где попытка выйти за собственные пределы часто оборачивается возвращением к исходной точке. Ласточка здесь связана с жизнью, которая стремится к движению, но замыкается в собственном ритме.




Работа строится на оппозиции сакрального и утилитарного как двух знаковых систем. Библейские отсылки вводят культурный код возвышенного, в котором предмет получает связь с устойчивыми представлениями об абсолютном. Композитные листы принадлежат к коду повседневности, где значение определяется практической функцией вещи. При соединении этих систем исходные значения смещаются: бытовой предмет включается в сакральную структуру, нематериальный образ начинает восприниматься через материальную среду.
Инсталляция
Печать; композит; 99×103 см
Оцинкованное ведро, 15 л
Стальная стремянка, 112×63×42 см
Сцена вакханалии на зеркальной стали обращается к коллективному экстазу как к временному выходу из социального порядка. Отражающая поверхность включает зрителя в композицию: собственный образ соединяется с фрагментами сцены, сварные швы разрезают визуальное поле. Сталь связывает изображение с производством и военным ремеслом. В результате человек оказывается внутри нестабильной системы отражений, где его положение зависит от внешнего воздействия.
Средневековые канонизированные сюжеты воспроизводятся по памяти. Затем изображение выжигается паяльником на натуральной б/у коже. Искажение памяти становится частью реконструкции культурного образа. Ожог переводит изображение в телесный регистр, где шрам становится материальной формой травмы. Индивидуальное воспоминание включается в коллективную память через устойчивый культурный код.
Топор рассматривается как форма, в которой память о насилии предшествует изображению. Нанесённая графика переводит орудие в культурный знак, где удар получает эстетическую форму и включается в ритуальную структуру. Сцены борьбы обращаются к античному сюжету амазономахии: движение фигур распадается на фрагменты, в которых тело читается через жест. Насилие становится процедурой, через которую культура оформляет разрушительный импульс и подчиняет его устойчивому порядку.